Дело фельдшера
Я знал его через мать. Он несколько раз помогал мне дельным советом. Сергеев Ярослав Александрович. В 1988-м он был районным прокурором. Как-то ему на стол легло дело: фельдшер вынес ампулы морфина. Когда Сергеев вечером выходил из офиса, его встретила женщина. Он обратил на неё внимание сразу, как это делают все мужчины, если пред ними оказывается красивое лицо или красивая фигурка. Поэтому и остановился. Женщина назвалась женой фельдшера.
— Я понимаю, что действую бессмысленно, — сказала та. — Но у меня выхода иного нет.
И в двух словах рассказала про своего мужа, чьё дело он только читал.
— Но там статья! — почти возмущённо сказал Сергеев. — Он даже признание дал.
Женщина закрыла руками лицо и заплакала.
— Не наркоман он, поймите. Они выкинули её из больницы, и он не мог больше переносить боль, которую она испытывала.
— Кого выкинули?
— Мать.
Вечером ему позвонили и попросили не откладывать в долгий ящик дело фельдшера. В этот момент Сергеев почувствовал что-то до боли ему знакомое… решил съездить в село.
Приехав, увидел всё своими глазами. Пожилая женщина, в лежке, без сна, без обезболивания. Морфин был для неё. Он точно это понимал.
— Зачем вы подписали? — спросил Сергеев фельдшера. — Вы же себе срок подписали.
Тот сидел молча. На табурете. Руки на коленях, будто ждал приговор. И ни слова. Ни просьб, ни мольбы. Просто тихо сидел. Сергеев посмотрел на женщину, её мокрые глаза и молча ушёл.
Он видел всё. Он уже знал, чем всё это закончится, когда долго не мог сказать по телефону: «Слушаюсь». Ночью он так и не уснул. Ходил по кабинету, как лев в клетке. На столе лежало дело. На первой странице было: «незаконное изъятие наркотического вещества». На последней — место для подписи. И между ними пустота: не было матери, той ночи, не было того, как фельдшер стоял у стены и слушал, когда крик наконец оборвался. Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету, вернулся. Ручка лежала рядом с делом. Он взял её и поставил подпись.
Наутро он дал делу ход. Через год он уже не работал в прокуратуре.
Позже он говорил, что дело было не в морфине. Его мучило другое: всё было сделано человеческими руками, по человеческим бумагам, человеческими словами. Но он не видел в этом порядке самого человека.
После увольнения он долго не мог отделаться от этого дела. Не из-за должности или обиды. Его мучило другое: почему этот порядок был так знаком?
Так он вышел на архивы тридцать третьего года. Сначала случайно, искал в интернете, потом упрямо. Его интересовали не лозунги и не общие слова, а документы: кто подписывал, кто выполнял, кто докладывал наверх. А главное — зачем.
Он привык искать мотив. Так работала его голова. Если человек украл — зачем? Если ударил — зачем? Если солгал — зачем? Мотив был дверью, через которую ещё можно было войти к человеку.
Но в этих бумагах дверь не открывалась.
Он видел подписи, сроки, распоряжения, доклады. Видел, как одно село лишали зерна, другое заносили на доску, третье отрезали от дороги. Видел, как люди писали наверх ровно и спокойно, будто докладывали не о голоде, а о движении скота. Но мотив всё время ускользал. Он привык находить его в самых мутных делах, а здесь не мог.
Ночью он ходил по кабинету, пил остывший чай из кружки и смотрел в тёмное окно. В стекле отражалось чужое лицо в знакомой белой майке и брюках на подтяжках. Он вдруг остановился и спросил себя вслух:
— Есть ли мотив у волка, который настигает жертву?
Сейчас ему семьдесят. Я работал с ним по теме Голодомора уже довольно давно. Я не политик и не юрист, и не философ. Я скорее больше по антропологии. Так я обычно шучу, уходя от дурацких вопросов «зачем это тебе?». Откуда это? Не знаю. Так, в быту я бизнес-тренер и психолог. Но уже лет двадцать ищу ответ на один вопрос: что это, мать его, было? И что вообще здесь… на этой планете… происходит?
Я приехал в тот раз к нему без договорённостей. Так получилось. Его, как с год, прооперировали в Израиле. Рак. А сейчас ему стало хуже. Когда я оказался с оказией в его городе, долго не думал: ехать ли к нему.
Я ехал не только проведать его. Мне хотелось показать ему свои материалы. Не потому, что я мог объяснить ему что-то про Голодомор. Скорее наоборот: мне важно было проверить свои слова на человеке, который когда-то увидел это без всякой теории. Он уже стоял там, куда я только пытался подобрать язык.
— Ты пойми… я не жалею, что так всё случилось… — говорил он мне, когда мы уже довольно долго с ним поработали.
Он показал мне документы, из которых я узнал, что после тридцать третьего года в Украину организованно везли переселенцев. Семьями, эшелонами, со скарбом, со скотом. Показывал приказы, письма, фотографии семей, где они стоят со своими пожитками. Донецк, Днепропетровск, Одесса, Харьков… Семьи ставили на места, где ещё недавно были другие семьи. Там, где земля помнила каждого ребёнка, каждую печь, каждого мужчину, который не знал, как помочь, и умирал вместе со всеми от голода.
— … я бы не смог там работать. Но ты объясни… зачем тебе это? Я же знаю… ты не правозащитник. Да и на дворе уже третий десяток XXI столетия. Уже всё известно, и все признали это геноцидом.
Он спросил спокойно, но я почувствовал: это был не вопрос о Голодоморе. Он спрашивал, зачем я иду туда, откуда сам когда-то вышел уже другим человеком.
— Не всё, Ярик. Не всё.
Его полное имя было Ярослав. Ярослав Александрович. Но он просил его называть так.
— Но что тогда?
— Как вам сказать это… так чтобы это было понятно, а не лишь бы.
— Та скажи как есть.
Я посмотрел на него, на его седые волосы, на этот добрый и умный взгляд и тихо буркнул:
— Не получается как есть.
Подлив себе чаю, предложил выйти во двор. У него было красиво. В западной части страны — красиво в любой период года. Дворик был старый, выложен камнем, с мятой вдоль дорожки и виноградом, цепляющимся за ржавую арку. Там стоял деревянный стол, тёплый от солнца. Пахло сырой землёй, листьями и чем-то очень живым, что не объяснишь словами.
— Понимаете, Ярослав Александрович, вот вы год назад ездили в Израиль. Спасибо, конечно, за год, который они вам подарили, но вы ведь видите, что медицина не лечит источник.
— К чему это ты? — угрюмо спросил он.
— Голодомор — не болезнь. Это уже метастазы.
Я осёкся от собственных слов, но он заметил мой конфуз и в привычной манере махнул рукой.
— … а откуда они, так и не ясно… на теле духовных мертвецов они. Опять же… война эта… те же метастазы. Но на теле ещё живых. Вы видите? Почерк один. И это не было ошибкой забрать зерно, чтобы купить золото и построить на них заводы… и, мол, не рассчитали. Они целенаправленно убивали.
Я поднял с земли лист грецкого ореха — ещё зелёный, пахнущий горько и свежо. В таких местах трудно врать, особенно себе. Всё, что прятал, почему-то всплывает именно здесь — среди камней, тени и тишины.
— Или тот случай с фельдшером. Он ведь просто наступил администрации больницы на неудобное место, и его решили сломать. Обычное дело. Не так ли? Тот же почерк. Вы ведь тогда всё поняли и всё равно подписали. Вот это меня и интересует: почему человек видит живое, а рука всё равно идёт за бумагой?
Он посмотрел на меня внимательно. Не спорил. Не торопил. Он уже понимал, что я подбираюсь не к истории и не к политике.
— Почему кто-то идёт исполнять приказ убить, а кто-то ценой своего благополучия не идёт? У вас есть ответ?
Он посмотрел на меня как-то странно. Будто пытался понять не вопрос, а меня самого.
— Ты же не про приказ спрашиваешь, — сказал он наконец.
— Не про приказ.
— И не про страх.
— Не только.
Он кивнул. В этом кивке не было согласия. Скорее узнавание. Так человек узнаёт тропу, по которой однажды сам дошёл до места, куда больше не хочется возвращаться.
— Да, да… я знаю, что ты ищешь причины. Но скажи: причины чего ты ищешь? Этого забытого Богом мира?
Я понимал, что, возможно, говорю это уже не ему, а себе. Но всё равно сказал.
— Я ищу не причину Голодомора. И не причину войны. Причины уже называли: власть, хлеб, страх, идеология, приказ, карьера, ненависть. Всё это есть. Но оно не открывает дверь.
Он чуть повернул голову.
— Какую дверь?
— Ту, о которой вы говорили. Дверь к человеку. Я хочу понять, где в человеке собирается то место, из которого он перестаёт быть человеком, хотя продолжает говорить, писать, подписывать, отдавать распоряжения, ездить домой, есть суп, гладить детей по голове.
Он долго молчал. Потом усмехнулся, почти беззвучно.
— Вот зачем тебе это…
— Да.
— Ты хочешь найти волка в человеке?
Я хотел возразить, но не стал. Формула была грубая, но ближе к делу, чем всё, что я до этого мог сказать.
— Я хочу найти место, где человек отдаёт себя этому волку.
— Эге, куда замахнулся! — присвистнул он. — Ты хочешь изменить этот мир?
Я хотел ответить уверенно, но посмотрел на его руку на подлокотнике и вдруг понял, как глупо звучит слово «мир» рядом с человеком, которому трудно подняться со стула.
— Я хочу найти место, где это собирается, — сказал я. — А мир потом. Если до него вообще дойдёт.
Я всё ждал, когда он переведёт тему на себя. Но он попросил меня дать ему мои материалы.
— Я что-то пойму в них? А то… ты так пишешь…
— Уверен. Там всё абсолютно понятно.
— Не про Голодомор, — сказал он. — Про человека пойму?
Я посмотрел ему в глаза, потом куда-то в сторону и отпустил листок, оставив в пальцах горький запах.
— Не уверен.
Он кивнул и, глядя на падающий листок, сказал:
— Спасибо за честность.
Мы обнялись, и я уехал. Материалы я ему оставил, как он и просил. Не затем, чтобы что-то доказать. Доказывать там было нечего. Мне просто хотелось поделиться с ним тем, что я нашёл: где проходит грань между человеком и тем, кто перестаёт им быть.
Поделиться в соц сетях:
Сергей Лысов
Бизнес-тренер, тренер личностного роста. Генеральный директор школы управления «Шерлок». Длительное время работал переговорщиком и кризисным консультантом в различных коммерческих и политических проектах. Специалист в области реструктуризации и строительства организаций, автор ряда бизнес-тренингов и семинаров для основателей бизнеса, автор системы «MYOR» — методики развития пси-способностей для деловых людей. Автор книг "Встань с дивана. Как создать свой бизнес…", «Анатомия победы».
.
Основатель юридического агентства «Мета-Информ», входившего в 50 ведущих юридических компаний Украины (г. Одесса, 1991 - 2005). Юридический эксперт в Лондонском арбитражном суде (1995) Консультант губернатора Одесской области (1999–2004). Советник мэра г. Одессы (2010 - 2011). Бизнес-тренер, коуч в области трансформационых изменений, эксперт в управлении кризисными ситуациями. Специализация - организация и проведение трансформационных процессов.
.
Миссия: обучение деловых людей управлению сложными и нестандартными ситуациями; тренировка специальных способностей и передача знаний в качестве основы управления.
