Старый двор
Сначала я подумал, что тётя Севда жива. Я услышал её голос и почти сразу провалился туда — в мир моей долгой боли, которую я приехал замаливать.
Я зашёл во двор через узкую арку. Стены стояли так же близко и отдавали чем-то родным; балконы смотрели друг на друга, а над двором тянулись те же бельевые верёвки. Именно в этот момент я услышал сверху знакомую громкую речь. На том балконе, откуда тётя Севда обычно кричала соседке напротив, разносился знакомый тембр. Я присмотрелся. Но там стояла другая женщина, хотя говорила так же громко, почти тем же дворовым голосом. Я уже поднял голову к окну напротив, ожидая оттуда ответа. Но тут же получил оплеуху — женщина говорила в телефон.
— Где я? — услышал внутри себя, и резко обернулся.
Слова прозвучали так отчётливо, что я не сразу понял: во дворе их никто не произносил.
Я посмотрел туда, где когда-то жил: на длинную открытую галерею, обитую деревом. Там тоже стояла женщина и что-то говорила в телефон, громко, на весь двор, но ни одно окно ей не отвечало. Внизу, у стены, мальчик облокотился на штукатурку и смотрел в экран. Мимо проходил человек с мусорным пакетом; я чуть подался к нему, готовый поздороваться, но он прошёл, не подняв глаз.
Никто не спросил, кого я ищу.
Двадцать лет назад я уезжал с облегчением: у арки её оскорбили двое, а я стоял рядом, что-то мямлил и так ничего и не сделал. Я не убежал тогда, не спрятался за угол, не бросил её одну сразу. Я даже шагнул вперёд, уже видя себя таким, каким она, наверное, меня считала: смелым, своим, тем, кто не даст её унизить. Но внутри всё сжалось, голос стал чужим, руки повисли, и вместо одного твёрдого слова из меня вышло жалкое бормотание. На другой день она при всех ударила меня по щеке и смотрела молча, пока я не опустил глаза. Тогда я и решил уехать служить: вытравить из себя этого мямлю. Я тогда считал: стоит стать смелым, и я найду свою любовь. Женщина должна смотреть на мужчину с уважением, иначе это не любовь, а жалость. А жалости я боялся больше, чем одиночества.
Потом вся моя жизнь уместилась в несколько слов, которые обычно говорят чужим людям: уехал, мотался по чужим городам, пропал.
Но в этих словах не было самого главного.
Не было матери, которая тогда уже плохо вставала с постели. Не было сестры, оставшейся с ней одна на руках. Не было моих писем, всё более коротких, где я обещал вернуться, как только устроюсь. Не было того, как мать умерла, а я не приехал. Причины были, конечно. У таких вещей причины всегда находятся.
Там, вдали от дома, я часто думал: если когда-нибудь вернусь, всё как-нибудь объяснится само. Сестра помолчит, потом поставит чайник. Кто-нибудь во дворе узнает меня не сразу, потом ахнет, позовёт остальных. Спросят, где я был все эти годы. Я скажу что-нибудь короткое, чужое: служил, мотался, не мог. И, может быть, двор снова начнёт шуметь вокруг меня, как раньше.
Сестра не выгнала. Она всё ещё жила в этом дворе. В её квартире места для меня не было: дети, муж, вся жизнь уже сложилась без меня. Но под крышей у неё оставалась маленькая комнатка, бывшая кладовая. Десять метров, низкий потолок, узкое окно с видом на крыши и кусок неба между домами.
— Поживёшь пока там, — сказала она. — Тесно, но своё.
Я поднялся по старой лестнице, занёс сумку в эту комнату и долго стоял у окна. Внизу был тот самый двор. Балконы напротив, лавочка у стены, машины, мусорные баки, место, где раньше рос тутовник.
А потом случилось то странное, которое никогда нельзя предугадать.
Я стоял на крыше, курил и смотрел в звёздное летнее небо. Ночь была тёплая, снизу тянуло пылью, камнем и морем, и двор подо мной уже почти стих. Вдруг я услышал женский крик. С крыши была видна улица и три тени. Одна дёрнулась в сторону, но её удержали. Я сразу понял, что это женщина, хотя на улице было темно и я не мог различить ни возраста, ни лица. Только видел, как она мычит за закрытым ладонью ртом.
Я бросил сигарету и кинулся вниз. Пожарная лестница дрожала под ногами, но тело само вспомнило железо, пролёты, рывок через последнюю ступень, и через несколько секунд я оказался лицом к лицу с ними. Один держал женщину. Второй повернулся ко мне, и в темноте блеснула сталь.
Я даже не понял, как всё произошло. Ногой выбил нож. Кулак уже был в крови. Кто-то вскрикнул, один отлетел к стене, второй отпустил женщину и попятился. Они сразу всё поняли и исчезли в темноте.
Я подошёл к женщине и помог ей подняться. На ней был капюшон, лицо почти всё оставалось в тени. Я хотел спросить, ранена ли она, но она подняла глаза, и я обомлел. Меня будто пронзило от макушки до самого низа живота. Глаза были чёрные, как смог. На фоне луны она напомнила мне волчицу: загнанную, почти сломленную, но красивую как богиня.
Испуганная девушка рванула от меня, но рванула во двор. В мой двор. И для меня это был знак.
В ту ночь я почти не спал.
Утром я проснулся рано, когда двор ещё молчал. В комнате под крышей было душно. Низкий потолок как будто за ночь стал ещё ниже, узкое окно уже светлело. У стены стояла моя сумка, так и не разобранная, будто я не вернулся, а только заночевал.
Я лежал неподвижно и сразу вспомнил всё: крышу, короткий крик, тёмную улицу, блеск ножа, её глаза. Она побежала во двор. В мой двор. Я даже улыбнулся в темноте и тут же отвернулся к стене, будто кто-то мог это увидеть. Значит, она была отсюда. Значит, утром она выйдет, или выглянет, или кто-нибудь скажет о ней. Ночью ведь был крик, нож, драка. Такое не могло пройти совсем бесследно.
Я быстро умылся, спустился вниз и остановился посреди двора.
Двор был уже светлый, но ещё пустой. Белые простыни висели над головой и едва шевелились. Где-то за стеной звякнула чашка, хлопнула дверь, потом снова стало тихо. Я стоял и ждал, сам не зная чего. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня сверху и узнал. Чтобы открылась дверь. Чтобы кто-нибудь спросил: «Это ты ночью?» Чтобы она вышла.
Я поднял голову к балконам.
Никого.
Только женщина, та самая или другая, говорила где-то наверху в телефон, и голос её звучал во двор громко, привычно, почти по-старому, но ни одно окно ей не отвечало.
Я постоял ещё. Потом прошёл к лавочке, сел, тут же встал.
И тут мне впервые стало по-настоящему страшно. Не за неё уже, не за тех двоих, не за ночь. Страшно было, что всё это опять прошло мимо двора, как тогда у арки: я сделал наконец то, что должен был сделать двадцать лет назад, а никто этого не видел. Если она не выйдет, если ни одно окно не откроется, если никто не спросит: «Это ты?», значит, все эти годы я только учился выглядеть смелым, а не стал другим.
Ноги сами вынесли меня к блошиному рынку. Я ходил между старыми чайниками, радиоприёмниками, стоптанными ботинками и книгами. Купил пакет семечек и лузгал их от безделья, всё время думая о ней. Я видел, как люди что-то покупают, спорят, торгуются. Один продавец долго рассказывал мне про старый патефон. Я слушал, кивал, а уже через мгновение ощущал: чего-то не хватает. Я опять искал глазами чёрный капюшон.
Проходив так около часа, заметил, что уже как несколько минут иду обратно.
У стены стоял тот же мальчик. Он не играл, не ждал никого, просто водил пальцем по экрану. Я прошёл мимо него и уже хотел подняться к себе, когда из арки вошла она.
Я узнал её сразу.
Те же глаза. Волчьи. Она смотрела из-под капюшона, только теперь, при дневном свете, лицо её казалось моложе и строже, чем ночью. Она на секунду взглянула на меня исподлобья и прошла мимо.
Я остался стоять.
Она шла быстро, лёгкой, почти волчьей трусцой, будто уходила в лес. Над двором тихо шевелились простыни, сверху кто-то опять говорил в телефон, мальчик у стены даже не поднял головы. Я остался стоять и всё ждал, что она обернётся. Она прошла под простынями, дошла до лестницы, на миг задержалась у двери. Я перестал дышать. Она вошла и исчезла. Я вдруг вспомнил, как двадцать лет назад стоял у соседней арки под её взглядом и не мог поднять глаз.
Теперь я стоял с поднятыми глазами, но смотреть было уже некуда.
Я вышел со двора, прошёл через арку, оглянулся. За аркой всё стояло на месте: балконы, простыни, узкая полоска неба. Я пошёл в сторону блошиного рынка. Наверное, хотел опять потеряться среди старых вещей. Я шёл и думал: человек может изменить себя. Может однажды сделать то, чего когда-то не сделал. Но может ли он этим изменить судьбу?
Поделиться в соц сетях:
Сергей Лысов
Бизнес-тренер, тренер личностного роста. Генеральный директор школы управления «Шерлок». Длительное время работал переговорщиком и кризисным консультантом в различных коммерческих и политических проектах. Специалист в области реструктуризации и строительства организаций, автор ряда бизнес-тренингов и семинаров для основателей бизнеса, автор системы «MYOR» — методики развития пси-способностей для деловых людей. Автор книг "Встань с дивана. Как создать свой бизнес…", «Анатомия победы».
.
Основатель юридического агентства «Мета-Информ», входившего в 50 ведущих юридических компаний Украины (г. Одесса, 1991 - 2005). Юридический эксперт в Лондонском арбитражном суде (1995) Консультант губернатора Одесской области (1999–2004). Советник мэра г. Одессы (2010 - 2011). Бизнес-тренер, коуч в области трансформационых изменений, эксперт в управлении кризисными ситуациями. Специализация - организация и проведение трансформационных процессов.
.
Миссия: обучение деловых людей управлению сложными и нестандартными ситуациями; тренировка специальных способностей и передача знаний в качестве основы управления.
