РАССКАЗ: КОЧКА
Я уже давно хотел ему это сказать. И вот такой случай выдался. Мы плыли на небольшой лодке мимо болотистых мест.
Я заметил диких уток возле густо расположенных кочек и подумал: «Вот так и жизнь. Если смотреть на неё со стороны, кажется обычной водной гладью. Но поверхность зыбкая, травянистая. Её разве что утка выдержит. А так станешь, не дай бог, и пойдёшь на дно. Напарник только и увидит руки».
В нашем случае всё хуже. Ты не потерял из виду того, с кем шёл рядом. Вернее, тебе так кажется. Тело-то живое. Но кочка, о которой я говорю, это место, где проваливается сознание, а не тело. А тело вполне себе может идти. И даже делать что-то.
Я хотел сказать ему главное: кочка — это правило. Любое, в которое ты свято веришь.
Мы познакомились с ним лет десять назад. Его звали Жорик. Я тогда только создал первую группу, назвав её спецназом. Это не было военизированное подразделение. Это была группа для работы с настоящими ситуациями, в которых человека прижимает так, что обычные разговоры уже не помогают.
Ссора с супругом, предательство, несправедливость, страх, угроза. Иногда и совсем жёсткие вещи. Когда к тебе в тёмном подъезде подходят трое, и ты успеваешь заметить, как блеснула сталь, как ещё можно назвать группу, в которой состоит человек, готовый встретиться с таким?
Суть была не в названии. Суть была в том, что люди учились управлять собой не на словах, а в реальных ситуациях.
В какой-то момент я нашёл сильный проход, некий метод. Но тут началась война.
Когда Жорик уже был в части, я спросил его, чем он руководствовался, записавшись добровольцем. И когда услышал: «Мне будет стыдно смотреть своим детям в глаза», понял: пуля для него уже заготовлена.
Он пошёл на войну не только из выбора. В нём уже работало правило, которое было сильнее его самого: отец не имеет права отступить, иначе ему будет стыдно перед детьми.
Вот это и была кочка.
«Как ему помочь?» — не покидала меня мысль, и я начал просто делать положенное. Заготовил для него один мысленный протуберанец и запустил, как это делал в самых критических ситуациях.
Мне нужно было увести его на свою колею. После того, что я услышал, я знал: там ему оставаться нельзя. Там — это в его идее, что он пошёл на войну из-за сына.
Протуберанец был простой. Жорик любил технику. Смастерив на базе своей склонности небольшой бизнесок по ремонту гаджетов, он хоть и не зарабатывал много, но находился, как я точно видел, на своей колее. Своя колея — это не про деньги. Это про то, что ты идёшь в правильном направлении.
Я попросил его подумать, чем бы он занимался более-менее с удовольствием в том месте, в котором оказался, то бишь на фронте. К этому моменту он уже пару раз чуть не погиб, а однажды прилетело совсем близко. Он сидел и держал один приёмчик под названием СВ, и больше у него не было ничего, на что можно было рассчитывать. Но я понимал: беда к нему подбирается всё ближе.
Жорик ответил предсказуемо. И когда однажды я читал его строки о том, как их построили и командир спросил, кто понимает что-то в связи, у меня немного отлегло.
Теперь он был связист. Ремонтировал вышки, протягивал кабели, возился с дронами. Опасности не стало меньше. Но когда ты на своей колее, с тобой не может случиться ничего плохого.
Однако свой новый метод я не успел ему рассказать, а по интернету особо ничего не передашь. Я не работаю буквами. И вот этот случай представился.
Правда, был ещё очень сложный год, в котором я постоянно находился, так сказать, на измене. Я ведь не бог какой-нибудь, и сомнения меня тоже посещают. Но когда однажды услышал его рассказ, как он случайно написал заявление в одно подразделение, где делают спецтехнику для войны, и как его словно чудом вызвали и приняли, я уже не сомневался.
Мы разговаривали по видеоконференции, когда он вдруг сказал:
— Смешно сказать, но повылезало такое, что я порой сомневаюсь, что хуже: то, где я был под обстрелами, в сыром блиндаже и на сухпайке, или то, что началось на гражданке.
Семья, наверное, один из самых трудных полигонов, часто думал я. Двое детей, один из них с неприятной болячкой, поломанный бизнес, оставленный на жену, нехватка денег на самое нужное, трудности, которые женщине пришлось испытывать одной, вот что убивало его.
— Когда ты видишь заплаканные глаза любимой и слышишь: «Я больше так не могу», это звучит в тысячу раз громче, чем прилёт, — говорил он спокойным тоном, но я знал, что творится у него внутри. А главное, я знал проход. Я знал, как со всем этим справляться.
И вот он приехал.
Мы проплыли уже полпути. Слева от нас шли болотистые места, до них было рукой подать, и было много птиц. Ещё каких-нибудь полчаса, и мы будем на месте. Я специально вытащил его сюда. Есть вещи, которые ни буквами, ни словами передать невозможно. Да, импульсы по второй сигнальной системе, то есть знаки и слова, присутствуют. Но восприятие всегда передавалось при помощи третьей. Без слов. Без букв.
— Кочками, по которым в этой Матрице ходить опасно, — начал я, — являются правила, с которыми ты согласен. Такая себе заваруха.
— И в чём фишка? — спросил он.
Жорик сидел недалеко от меня на лодочной скамье, но сильный ветер заставлял нас кричать.
— Передвигаться по Матрице, не наступая на кочки, невозможно. Человек — это кочка, — ответил я, наклонив голову ближе к нему.
— Тебе нужно дальше, — кричал я, — но путь выстлан из них. Задержишься и провалишься.
— Выход? — тоже крикнул он.
— На кочке можно находиться около тридцати-сорока секунд. Кто-то чуть больше, кто-то меньше. Не в этом дело. Дело в том, что на кочке можно удержаться и не провалиться, если ты осознаёшь суть того правила, по которому сейчас собираешься передвигаться.
Он посмотрел на меня так, будто представил, как это: передвигаться по правилу.
— А если не осознаёшь?
— Вали, — крикнул я, чтобы перекричать ветер. — Срочно вали с кочки.
— В смысле? — нахмурил он брови, съёжился и приподнял воротник.
— Перескочи на другую.
— Но это бред, — сказал он. Ветер уносил его слова, оставляя на лице брызги от волн. — Так невозможно жить.
И затих.
Я затих тоже. Мы подходили к берегу.
Вытащив лодку, мы довольно быстро обустроились: поставили палатку и развели костёр. Я достал тушёнку, несколько пучков зелёного лука и чёрный хлеб.
— Ты просто не понял сути, — сказал я, передавая ему железную чашку. — Я про сознание, а не про тело. Ты не должен потерять его в течение этих тридцати-сорока секунд. Потом беда.
— Как я пойму, что не потерял?
— Просто. Ты помнишь, что так и не знаешь правила той ситуации, в которую вляпался. Ты на кочке.
Я приподнялся с рыбацкого кресла, нагнулся, взял пару веток и подкинул их в костёр. Тот вспыхнул не сразу. Я поправил казан с водой и тем же ходом сел обратно.
— Ты можешь оставаться на кочке, даже когда ещё не понял сути правила, — продолжал я. — Но ты провалишься в болото почти мгновенно, если перестанешь помнить, что по-прежнему находишься на кочке, суть которой тебе так и неизвестна.
— Про кочку — это про человека?
— Нет. Про ситуации, — ответил я, передвигая кресло ближе к огню. — Хотя да, иногда человек — это и есть ситуация. Или, точнее, её выражение.
Жорик задумался, глядя в огонь. Ветер немного стих, но волны всё ещё шумели где-то позади нас, будто продолжали разговор.
— Получается какая-то белиберда, — вдруг выдал он с некоторым возмущением. — Надо всё время помнить, что ты на кочке?
Я выскреб из банки остатки тушёнки, проглотил содержимое и несколько раз облизал ложку, почувствовав холодный металл на языке.
— Именно, — сказал я, разглядывая пустую ёмкость. — Сознание должно оставаться постоянно в пустоте. Не в содержании, не в эмоции, не в человеке, не в боли. А в том, в чём ты сейчас, в переходе. Как в игре: ты на клетке, которая проваливается через тридцать секунд. У тебя есть время понять, откуда ты, куда ты, и что за правило держит тебя на этой кочке.
Он кивнул, взял ломоть хлеба и, не глядя, начал его жевать, будто был голоден. Потом снова посмотрел на меня:
— А если всё-таки провалился?
Я улыбнулся, потому что знал этот вопрос.
— Тогда ты начинаешь жить не сам, а вместо тебя заживёт правило. Ты движешься, но не по свободе, а по инерции. Ты говоришь, но за тебя говорит страх. Ты любишь, но это не любовь, а нужда. А главное, ты сам уже не помнишь, когда это началось.
Он молчал. Костёр трещал, ночь сгущалась, а в небе появлялись первые звёзды.
— Так что делать? — негромко спросил он, будто себе.
Его тихий голос заставил меня осознать, что уже не надо кричать.
— Делать шаг. Каждый раз. С осознанием. Даже если кажется, что некуда. Даже если по колено в воде. Потому что единственный путь — не избегать кочек, а узнавать их. Прямо там, стоя на них.
Я посмотрел на него и добавил:
— Но помни: нельзя забыться.
Он не ответил и больше не смотрел на огонь. Он смотрел в темноту, будто впервые начал её видеть.
Мы устроились в палатке. Я долго не мог уснуть, потому что чувствовал: он не воспринял. Что-то ещё оставалось. Оно, словно недосказанное, увлекало, но не раскрывало. Но я хотел, чтобы он сам. Если оно не придёт, слова просто создадут новый шум в уме.
Я проснулся. По росе и восходящему солнцу было понятно, сколько времени. Я сидел, наклонившись к кострищу, сооружая костёр. Услышав шорох, оглянулся и увидел сначала его голову в проёме палатки, а потом и самого его во весь рост: он подтягивался руками вверх с довольной улыбкой и честной зевотой.
— Доброе утро, Сергей, — поднял он руку и повернул за палатку, оставив в моей голове свою улыбку, с которой поприветствовал меня.
Я поджёг бумагу и смотрел на разгорающийся огонь. Дым медленно поднимался вверх. Я наблюдал за всем этим на фоне восходящего солнца, голоса кукушки, лёгкого всплеска волн у берега и не мог оторваться.
Вдруг услышал сзади голос:
— Мне будет стыдно смотреть своим детям в лицо.
Я оглянулся, увидел на его лице улыбку, а потом опознал её на своём. Не спрашивайте как. Все наши близкие — это отражение от нас.
— Это моя кочка, — добавил он.
Мы немного подогрели вчерашний ужин и собирались назад, когда он поведал мне то, от чего я сам притих.
— А я не рассказывал вам, как чуть не подрался с женой, — сказал он, добивая банку с тушёнкой и двигая внутри неё ложкой, словно заправский дворник сгребает снег.
Я улыбнулся.
— Ты? Подрался? Да с женой? Что ты такое говоришь?
Я прищурился и смотрел на него так, будто он собирался пересказать фантастический фильм.
— Ага. Она меня просто выбесила. Сначала всё утро бурчала. Потом начала искать кепку и психовать, что не может её найти. Потом рыкнула на соседку, которая колесом заехала на газон, обозвав её ублюдком. Ненависть от неё прямо в воздухе ощущалась. Начался конфликт. Я, конечно, держался, но недолго. Чтобы не наделать делов, открыл дверь на ходу, увидел её испуганные глаза, дождался, когда она притормозит, и выскочил.
Я откинулся к спинке кресла, заложив руки за голову, чувствуя, как начинается самый интересный блокбастер из моей практики.
— Знаете, — продолжал он. — Вчера, когда засыпал, понял. Я был согласен с тем, что женщина должна быть душевной, создавать уют и счастье. Особенно когда муж пришёл с войны. А на самом деле…
Я не мог поверить своим ушам и будто оказался на облаке в раю.
«О те раз! Кто это внутри меня?» — отметил я того, кто там радуется.
— …а на самом деле она — это моё вытесненное я. Вместо того чтобы начать его исследовать, я начал жить на территории своего… — он на мгновение задумался, подбирая слова, — выдуманного некогда правила под названием «жена должна быть душечкой».
Я включил СВ, чтобы не провалиться в кочку от тех слов, что услышал.
— Я не прошёл урок, если не осознал тот постулат, то правило, на котором передвигался по Матрице, находясь в контакте с женой. По Матрице можно передвигаться только перебежками. Постулат опознать за тридцать секунд невозможно. Но если ты помнишь, что ты на кочке, то есть помнишь, что не знаешь правило, на котором стоишь, ты становишься лёгким, и кочка тебя держит, даже если под ней нет твёрдой почвы.
Путь обратно занял меньше времени. Лодка словно скользила быстрее, будто течение решило подыграть. Жорик молчал. Сидел на той же скамье, что и утром, только смотрел теперь не в небо и не в меня, а куда-то чуть ниже горизонта, в промежуток.
Я не мешал и рассматривал птиц. Проплывая мимо той самой зоны с утками, он вдруг сказал:
— Правило — это не предписание, гарантирующее твоё выживание.
Я повернулся к нему, оставив райский вид из птиц, водной глади и поднимающегося солнца.
— Правило — это то, с чем ты согласился. Не потому, что понял, а потому что когда-то не понял. И теперь оно внутри как инструкция. Самописанная. Только писал её не ты.
Он на секунду повернулся ко мне. Ему даже пришлось сделать усилие, чтобы шея разрешила увидеть меня.
— Это и есть кочка?
Я увидел его улыбку, будто Бог рассказывает анекдот о том, как сотворил этот мир.
— Да, — кивнул я. — Это постулат. Или правило. Только если его не опознать, оно живёт вместо тебя. Говорит вместо тебя. Любит вместо тебя.
Мы замолчали. Ветер стих, вода почти перестала плескаться о борта.
— А я ведь с ней тогда не поругался, — проговорил он громко под шум мотора лодки. — Я выскочил, чтобы не разрушить. Но разрушил всё равно. Потому что ушёл, не осознав.
Мы приближались к пристани. Последние метры. Лодка коснулась берега, и мы услышали скрип досок под ногами. Он встал, крепко упёрся ногами в деревянный настил и глубоко вдохнул.
— В следующий раз, когда почувствую, что всё закипает, посмотрю, на какой я кочке. И если не знаю её, не двинусь. Просто останусь с ним.
— С кем?
Он улыбнулся:
— С постулатом. Чтобы его увидеть. Чтобы больше не он мной, а я им.
Мы вытащили лодку на берег. Жорик пошёл вперёд. Нёс рюкзак уверенно, как будто нёс не только вещи. А я шёл позади. Потому что знал: он уже начал возвращаться. Не домой. К себе.
____
Если ты дочитал, у тебя должен был возникнуть вопрос. Первый — зачем этот рассказ? Не о чём, а зачем?
Этот рассказ из книги «Свои». Но это не роман в привычном смысле. Это анатомия того, как человек теряет себя, а потом возвращается. Не как герой. А как субъект.
Книга выглядит как остросюжетная история. В ней есть реальные события, война, любовь, предательство, страх, чужие тела и то, что нормальный человек назвал бы фантастикой. Но вся эта форма нужна не для развлечения. Она нужна, чтобы показать механику: где человек перестаёт быть собой и где впервые может это заметить.
Кочка — один из таких зацепов. Сначала ты читаешь историю. Потом вдруг видишь правило, на котором стоит герой. А потом можешь поймать себя на своём собственном правиле.
Это не роман в привычном режиме чтения, где можно пройти историю, пережить события и закрыть книгу. «Свои» устроены иначе: история здесь нужна, чтобы показать механизм, по которому человек теряет себя, и дать читателю возможность узнать этот механизм в себе.
Поделиться в соц сетях:
Сергей Лысов
Бизнес-тренер, тренер личностного роста. Генеральный директор школы управления «Шерлок». Длительное время работал переговорщиком и кризисным консультантом в различных коммерческих и политических проектах. Специалист в области реструктуризации и строительства организаций, автор ряда бизнес-тренингов и семинаров для основателей бизнеса, автор системы «MYOR» — методики развития пси-способностей для деловых людей. Автор книг "Встань с дивана. Как создать свой бизнес…", «Анатомия победы».
.
Основатель юридического агентства «Мета-Информ», входившего в 50 ведущих юридических компаний Украины (г. Одесса, 1991 - 2005). Юридический эксперт в Лондонском арбитражном суде (1995) Консультант губернатора Одесской области (1999–2004). Советник мэра г. Одессы (2010 - 2011). Бизнес-тренер, коуч в области трансформационых изменений, эксперт в управлении кризисными ситуациями. Специализация - организация и проведение трансформационных процессов.
.
Миссия: обучение деловых людей управлению сложными и нестандартными ситуациями; тренировка специальных способностей и передача знаний в качестве основы управления.
