Рассказ. Школьная история.
Эта школьная история про героя обычного выпускного класса для меня была совсем не обычной. В этот раз я готовил «пояс шахида», что подразумевало, что мой «теракт» должен быть совершен прилюдно. Иначе всё теряло смысл. Пойти на такое за два месяца до выпускного иначе как актом смертника назвать было трудно. А при личности директора, которую любила даже местная шпана, шансов не «сесть в лужу» не было вообще. Но я решил «пойти на дело».
Когда всех нас, два десятых и три девятых класса, почему-то срочно собрали в актовом зале, мы понимали, что будет какая-то идиотская лекция про наркотики, секс или что-то в этом роде. Но для меня тут запахло жареным. Воздух постепенно стал пропитываться опасностью: место «теракта» выдавало себя. Актовый зал.
Так или иначе, я отдавал себе отчёт: то, что я удумал, тянет не на большой скандал, а на грандиозный. Я чувствовал себя добровольцем, которому предложили пойти за линию фронта без шансов вернуться.
Врагом был преподаватель по НВП, начальной военной подготовке, майор Котляр. Линией фронта был актовый зал школы, а заранее заготовленный акт — моим поясом шахида.
Майор Котляр обычно не вызывал симпатий. Но была одна удивительная вещь: при столкновении с ним лично это мнение всегда почему-то очень резко усиливалось. Невысокого роста, сухой, лет пятидесяти, всегда в военной форме, с подёргивающимся левым плечом над слабо сгибающейся рукой и придурковатым видом, который всегда подавался в обёртке тотальной уверенности, майор Котляр был не то чтобы недобрым человеком. Скорее он был похож на робота, заведённого действовать по протоколу.
Особых причин не любить препода по НВП у меня не было, пока не случилась одна история. О, эта история превратила меня в Мэла Гибсона, который мстит в одном из своих боевиков.
Не могу сказать, что я был божьим одуванчиком. Напротив, сколько вспоминаю этот случай, столько и стыдно за него. Дело было на уроке математики. Семён Моисеевич, видимо, болел какой-то специфической болезнью, и поэтому его тело выглядело как очень сильно увеличенная копия Винни-Пуха. Передвигался он всегда очень медленно, и всем нам казалось, что это должно было быть невероятным мучением. В учительскую на втором этаже он практически никогда не заходил. Разве что когда проходили педсоветы. Такие дни он называл спецоперацией.
Сам кабинет математики располагался на первом этаже и был моим любимым местом в школе. Вид на двор, где всегда что-то происходило, и полное отсутствие обязательств перед учителем по причине тотального непонимания предмета превращали для меня урок математики в отдых в кафе: много людей говорят о незнакомых тебе вещах, но не мешают, поскольку ты занят своим.
Уроки Семёна Моисеевича были чуть ли не единственным временем, когда я мог читать. А книги я любил. Я умудрялся открывать их даже на маёвках, держа в одной руке бокал, а в другой книгу. Я, конечно, утрирую, но смысл вы поняли. В этот период жизни найти время на чтение в день, который у меня всегда заканчивался за полночь, было малореально.
Семёна Моисеевича любили все. Не было в школе никого, кто бы не отзывался о нём с теплотой. Он был человеком интеллигентным, добрым и остроумным. Он сразу оставил попытки мною заниматься. Особенно после того, как узнал, что я напрочь не понимаю, что такое квадратное уравнение, которое изучают где-то в классе седьмом или восьмом. В десятом классе этому уже не учат. Поэтому, наверное, он и радовался тайком тому, когда я на его уроках читал.
В этот раз я с наслаждением купался в «Войне и мире». Он видел это, и, наверное, поэтому в его глазах я не был полным идиотом. А вообще, он любил оболтусов, и однажды я случайно узнал, как он шутил по поводу меня. Он сказал, что, мол, конченные придурки не читают «Войну и мир» с упоением, а с таких даже потом может что-то получиться. Я, кстати, часто думаю: может, моя дорожка свернула с пути, на который почти все мои друзья вышли из этой школы, кто в тюрьму, кто в наркоту, именно из-за этого человека?
Его слова мне рассказала мама, когда её вызывали на педсовет за мой очередной школьный «терроризм», который я устроил в своём стиле — колким указанием на «правду» одному из учителей. Скорее всего, это была обычная месть в моём стиле какому-то подлому проступку типа того, что приключился с преподом по НВП в этот раз.
Семён Моисеевич, однако, не мог не реагировать на моё чтение на своих уроках. Тем более когда я это делал в формате Хемингуэя, сидящего в баре. Только трубку ещё не хватало закурить. Глупость и наглость часто ходят парами. Я забывался, а скорее всего, не осознавал, что он просто умышленно не замечал. И то, эта добрая слепота проявлялась лишь тогда, когда всё было в пределах приличия: я хотя бы время от времени мог поглядывать на доску, а не сидел, положив ногу на ногу, и не восхищался Наташей Ростовой в открытую.
Но у всего есть свой предел.
На замечание «Сейчас же прекрати читать» я честно обиделся. Мол, я же не комиксы разглядываю. В общем, слово за слово, и я начал входить в раж конфликта — метод, который часто помогал мне в уличных драках. Но это был Семён Моисеевич, умный и добрый. А ещё остроумный.
И он «ударил» по моему самолюбию моим же стилем: больно, точно и правдиво, связав моё поведение с недалёкостью. А потом аккуратно, в стиле рафинированного интеллигента, что-то выдал в форме замысловатого коана, понять который было невозможно, но явно ощущалось как указание на мой невысокий уровень интеллекта. Видимо, все придурки боятся именно этого: обвинения в глупости. И я вспылил, демонстративно открыв книгу и начав имитировать, что читаю.
Семён Моисеевич вежливо попросил меня из класса. Я нарочито не спешил. Тут нервы у него, видимо, не выдержали, и он прикрикнул, что случалось крайне редко:
— Лучше бы тебе побыстрее выйти.
И вместо того, чтобы просто это сделать, я пробурчал специально и не тихо:
— Лучше бы иметь маленький горбик, чем такой живот, как у вас.
Класс вздрогнул от смеха. В этот момент я был горд и счастлив. И уже выходя из класса заметил, что на последней парте почему-то сидел майор Котляр. Я ещё подумал: «Как он так тихо пробрался? Не ползком ли?»
Время от времени учителя могли прийти на чужой урок, но я такие вещи никогда не пропускал.
«Что вообще он здесь делает?» — подумал я.
Но поскольку все знали, что в школе майор выполнял функцию контрразведчика, по-старому гэбиста, я уже понимал, куда всё пойдёт. Выйдя на улицу, я почувствовал гнетущее состояние. Такое обычно чувствует человек, сделавший что-то нехорошее. Мне было дико стыдно. Кого угодно, но только не Семёна Моисеевича я хотел бы так обидеть.
Случилось, однако, не то, к чему я был готов. Через пару дней на утренней линейке, когда по периметру школьного двора строились в ряд все старшие классы и директор превращался то ли в Ленина на броневике, то ли в Геббельса на площади, слово было передано майору Котляру для какого-то важного сообщения.
Майор обозначил, что уже три дня как на работу не выходит Семён Моисеевич и причина этому — один из учеников нашей школы, который довёл хорошего человека своим низким поведением до серьёзной болезни. Без особых подробностей, как это и водится в таких ситуациях, он рассказал, что я больно оскорбил учителя и тот от этого слёг.
Всё было бы ничего, если бы я сам не считал свой поступок низким и если бы не сам факт болезни Семёна Моисеевича. Я тогда, наверное, в первый раз узнал, как выглядит взрыв, эпицентр которого — твоё сердце. Это было больно на уровне всех клеточек тела. Вина за содеянное, с которой ты сам согласен, наверное, хуже средневековых пыток.
С этого момента у меня появился лютый враг.
Боль была такая, словно через меня пустили провода от мочек ушей до самых пяток. Я тогда ещё не понимал, что именно так и выглядит наказание. И что палачом был не майор. Он только оказался тем, через кого меня ударило то, что уже было во мне.
Со школы я ушёл тут же. Как домой дошёл, не помню, и как прошли ещё два дня, тоже. Ни тогда, ни позже я не уходил в запой, но два этих дня моё сознание так и не хочет вспоминать.
Каково же было моё удивление, когда на третий день моего душевного карантина прямо при входе в школу я увидел тучное тело, медленно передвигающееся в направлении своего кабинета, словно в гору поднимался одинокий бизон.
Я, конечно, не побежал извиняться, а полетел. И уже подлетая, чувствовал, как боль и стыд начинают улетучиваться, словно утренний туман. Я тогда ещё не знал силу лекарства под названием «признание в содеянном».
Семён Моисеевич остановился, выслушал мою тираду, улыбнулся и поковылял дальше, начав задавать какие-то незначительные вопросы про то, не взорвал ли я школу за время, пока его не было.
И тут я понял, что такое счастье.
Не забыв спросить, как его здоровье, я не сразу понял ответ: услышал, что это была лёгкая простуда, а с его весом дойти до школы в таком состоянии было нереально. Как он любил говорить: «Не решаюсь тащить тело мамонта в гору».
Себя я осознал стоящим в задумчивости не сразу. Это был новый удар. Уходящий силуэт Семёна Моисеевича постепенно становился грунтом — тем самым первым слоем, который художники кладут на холст перед тем, как начать тему. Образу корчащегося от боли майора Котляра мог бы позавидовать Мартин Скорсезе.
⸻
Наконец зал собрался. Вход директрисы, стройной и грозной леди в костюме «юбка — жакет» с белой блузкой, рюшки которой на её немаленькой груди казались живым организмом, обозначал, что всем пора немедленно накинуть ремни безопасности и закрыть рты на замок. Классная шикнула на нас и посмотрела на меня умоляющим взглядом Классная шикнула на нас и посмотрела на меня умоляющим взглядом: «Только не сегодня. Прошу тебя».
На сцену вышел мой враг. Его военный мундир с одной крупной звездой на погонах только подтверждал мою справедливую оценку: «Даже до подполковника не дослужился».
То, что я должен был сделать, по своей сути было равнозначно тому, чтобы кинуть гранату в важный склад прямо на виду у врага. Всего лишь одно слово должно было взорвать «фашиста». И я готов был к тому, чтобы быть схваченным после акта без всякого сопротивления, гордо позволив заломить свои руки за спину.
Я знал первые слова майора так же точно, как ребёнок знает первые слова мамы, когда является перед ней в куртке, разорванной после покупки на последние деньги. Я ещё тогда заметил, что повадки врагов входят в сознание всегда намного легче, чем привычки любимых. Наверное, когда ненавидишь преступника, Шерлок Холмс вырастает в тебе, как гриб после дождя. А тут ещё его «любовь» к наркоманам и патологическая потребность найти и обезвредить «преступника». Но поскольку их, собственно, в школе почти и не было, преподу и приходилось замещать свою потребность ищейки в лекциях о них.
Практически любой его урок начинался с нравоучения: «Я сам много повидал в жизни…» Перед словами «я сам» он всегда зачем-то делал небольшую паузу.
Подойдя к трибуне, сделав глоток воды из стакана, поправив одной рукой листы с подготовленным текстом, правая у него не работала, майор Котляр направил свой взгляд на нас, как бы последний раз осматривая всех: готовы ли они выслушать важное сообщение.
«Я сам…» — начал он, и дальше должна была пойти его крылатая фраза, завершавшая смысл предложения: «много раз сталкивался с наркоманами и знаю, чем заканчивалась их жизнь». Но после почти незаметной паузы, которую он обычно делал перед продолжением, зал услышал то, что я заготовил: я выкрикнул его же идиотским тембром: «Наркоман».
Слово было с филигранной ловкостью вставлено в его паузу.
Получилось так:
«Я сам… наркоман».
А следующие строки он так и не успел вымолвить. Зал содрогнулся смехом. Его взрывная волна, наверняка, сбила с крыш пару сосулек. Такой эффект, конечно, я не планировал. Было похоже на то, когда ты хочешь разбудить в палатке своих друзей кинутой в неё снежкой, а вместо этого вызываешь сход лавины.
Смех стал превращаться в коллективную мистерию и чем-то начал напоминать бунт в тюрьме.
Я не собирался оглядываться на директрису, которая, наверняка, уже вынула из кармана дубинку, чтоб размозжить ею мой череп. Но я и не пришёл сюда сделать возмездие скрыто.
Не выдержав, я всё же очень медленно повернул голову туда, где стояла директриса, и под уже истерический хохот зала увидел её лицо.
Оно содрогалось от попытки сдержать смех. Средним пальцем она пыталась утереть слёзы, которые катились от смеха. Я никогда не видел у неё улыбки в принципе, а при таких обстоятельствах это казалось историей из разряда Алисы в стране чудес. Я, видимо, пропустил момент, когда она начала смеяться, и застал лишь тот миг, когда человек уже не выдерживает и смеётся навзрыд.
И тут я понял, что мой план провалился. Связь между выкриком и тем, кто это сделал, исчезла. Я не планировал партизанить. Но преступник и преступление утонули в грохоте эмоций «народа».
И тут я встретился с глазами директора.
Если кто-то знает, как меняется лицо человека после того, как ему сообщили, что его лотерейный билет на 10 000 евро был ошибочным, то он с лёгкостью представит себе всё, что начало происходить в момент, когда наши взгляды сошлись. Настроение директрисы стремительно менялось. К тому же я начал осознавать, как ученики в передних рядах, которые понимали, что выкрик был, а) не только сделан позади них, но и б) позади них сидел я, понятное дело, пялились прямо на меня. Вова, с которым я никогда не любил общаться, по злой иронии в этот раз оказался рядом со мной и бил меня по плечу, видимо всячески пытаясь подчеркнуть свою сопричастность к произошедшему. Я понял, что «туман», в котором меня не было видно, рассеялся. Всё, что я чувствовал, — это желание посмотреть в сторону директора, чтобы убедиться, осознаёт ли она то же, что и я.
Я ждал её голос. Мне не было смешно в зале, который не мог отойти от смеха. И только возгласы классных руководителей, которые пытались успокоить своих подопечных, прорывались сквозь общий хохот.
В какой-то момент я даже почувствовал тяжесть в шее, поскольку отсутствие голоса директрисы говорило об одном: меня должны были взять не иначе как за шкирку. Ожидание «смерти» становилось хуже самой «смерти».
Я не выдержал и оглянулся. На том месте, где только что стояла директриса, виднелся портрет А. С. Пушкина. Было ли это знаком или насмешкой, понять я не мог. Шок, видимо, был настолько сильным, что я поднялся и пошёл к двери. Осторожно её открывая, словно в коридоре могла быть бешеная собака, я высунул голову.
Силуэт в женском костюме «юбка — жакет» с парящей над ним головой с высоким шиньоном, сопровождавшийся цоканьем каблуков, прямо на моих глазах свернул за угол.
Я вышел следом и остановился у стены.
За углом был слышен её голос. Сухой, уже директорский.
— Не трогайте его сейчас, — сказала она кому-то. — Иначе он всю жизнь будет помнить не то, что сделал, а как мы его добивали.
Я уже собирался вернуться в зал, когда услышал другой голос. Женский. Тихий.
— Мария Ивановна…
— Что случилось?
Пауза была короткая, но почему-то я запомнил именно её.
— Семён Моисеевич умер. Только что позвонили из дома.
Я стоял у стены и не сразу понял, что происходит. Из зала ещё доносился гул.
Потом он отодвинулся.
Я повернулся к стене, уткнулся лбом в холодную краску и заплакал.
Прошло много лет. Я тогда ещё не знал, как это называется. Директриса меня отпустила. Жизнь — нет.
Поделиться в соц сетях:
Сергей Лысов
Бизнес-тренер, тренер личностного роста. Генеральный директор школы управления «Шерлок». Длительное время работал переговорщиком и кризисным консультантом в различных коммерческих и политических проектах. Специалист в области реструктуризации и строительства организаций, автор ряда бизнес-тренингов и семинаров для основателей бизнеса, автор системы «MYOR» — методики развития пси-способностей для деловых людей. Автор книг "Встань с дивана. Как создать свой бизнес…", «Анатомия победы».
.
Основатель юридического агентства «Мета-Информ», входившего в 50 ведущих юридических компаний Украины (г. Одесса, 1991 - 2005). Юридический эксперт в Лондонском арбитражном суде (1995) Консультант губернатора Одесской области (1999–2004). Советник мэра г. Одессы (2010 - 2011). Бизнес-тренер, коуч в области трансформационых изменений, эксперт в управлении кризисными ситуациями. Специализация - организация и проведение трансформационных процессов.
.
Миссия: обучение деловых людей управлению сложными и нестандартными ситуациями; тренировка специальных способностей и передача знаний в качестве основы управления.
